Что кондратий немец узналось когда оба его сына сочинение

Содержание

  1. по тексту Я-немец В. Комков (ЕГЭ по русскому)
  2. По тексту Вячеслава Сергеевича Комкова (ЕГЭ по русскому)
  3. Проблема отношения матери к своему ребёнку по тексту Я-немец Комкова (ЕГЭ по русскому)
  4. Сочинение по рассказу я немец по комкову
  5. Ответы

по тексту Я-немец В. Комков (ЕГЭ по русскому)

Комков, автор прочитанного мною текста, поднимает проблему материнской любви.

Размышляя над данным вопросом автор рассказывает историю из детства главного героя. В юном возрасте главный герой был чересчур непоседливым. Автор обращает внимание читателей на поведение матери. На громкие возгласы сына мать реагировала нейтрально. Она никогда не наказывала его за безрассудные поступки, а наоборот относилась к нему с заботой и терпела все его проделки, будь то отношение к старшему брату или крики в многолюдном автобусе.

Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ
ОТПРАВИТЬ НА ПРОВЕРКУ

Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.

Следовательно, публицист приводит нас к мысли о том, что сдержанные поступки матери по отношению к главному персонажу являются любовью.

Кроме того, осмыслить поставленную проблему помогает сцена семейного сбора. По приезде главного героя домой заботливая мать накрывает большой стол, ведь снова увидеть сына она сможет только через месяц. Влюбленными глазами мать «ворошит прошлое», глядя на сына. Однако сын иначе относится к семейным посиделкам: он предпочитает кутить в компании друзей взамен времени, проведенному с родными. Данным пример доказывает проблему материнской любви взаимоотношением матери и сына.

Позиция автора по данной проблеме выражена неточно, но после внимательного прочтения можно сделать вывод: материнская любовь безгранична, мать всегда будет любить своё дитя.

Невозможно не согласиться с мнением автора, независимо от возраста или расстояния мать будет заботиться о своем чаде.

Не могу не вспомнить пример из литературы: «Украинская легенда о материнской любви».

Женился сын на снохе с черным сердцем, невзлюбила сноха свекровь и приказала мужу расправиться с матерью. Несет сын домой материнское сердце, а сердце матери переживает за него, заботится о нем. Осознал герой, что нет ничего дороже матери, и вернул сердце в грудь.

Посмотреть все сочинения без рекламы можно в нашем

Чтобы вывести это сочинение введите команду /id85879

К1 – 1 балл (Проблема сформулирована)

К2 – 3 балла (Связь между примерами не выявлена)

К3 – 1 балл (Авторская позиция сформулирована)

К4 – 1 балл (Отношение к авторской позиции выражено)

К5 – 2 балла (Нарушений в абзацном членении нет)

К6 – 1 балл, так как не набран высший балл по К10

К7 – 3 балла (Орфографических ошибок нет)

К8 – 2 балла «Размышляя над данным вопросом автор рассказывает историю из детства главного героя» (отсутствует запятая после деепричастного оборота)

К9 – 1 балл «Данным пример» (нарушение согласования)

«Данным пример доказывает проблему материнской любви взаимоотношением матери и сына» (потерян смысл в рассуждении)

К11 – 1 балл (Этические ошибки в работе отсутствуют)

К12 – 1 балл (Фактических ошибок нет)

Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ
ОТПРАВИТЬ НА ПРОВЕРКУ

Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.

Внимание!
Если Вы заметили ошибку или опечатку, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter.
Тем самым окажете неоценимую пользу проекту и другим читателям.

Источник

По тексту Вячеслава Сергеевича Комкова (ЕГЭ по русскому)

Почему возникают трудности, непонимание и конфликты в отношениях родителей и детей? Над этой проблемой задумывается Вячеслав Сергеевич Комков в рассказе «Я — немец».

Размышляя над поставленным вопросом, автор обращается к истории из жизни литературных героев. Писатель акцентирует внимание читателя на том, что между родителями и детьми часто бывает непонимание. Примером этого является семья, в которой ребенок чувствует себя одиноким, пытается привлечь к себе внимание матери. Маленький мальчик хочет играть, ему скучно, однако его мама совсем этого не понимает: «Мама решает не реагировать. Смотрит мимо». Безразличие матери заставило главного героя почувствовать чужим («немцем») среди близких и родных ему людей.

Также автор обращает наше внимание на то, что главный герой, осознав свое поведение, пытается все исправить, но мама этого не замечает: «Мама хвалит Диму, меня нет. Я невидимка!».

Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ
ОТПРАВИТЬ НА ПРОВЕРКУ

Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.

Мальчик чувствует себя никому не нужным, он всё делает, чтобы родители хвалили его и проводили с ним больше времени: читали сказки на ночь, беспокоились о его самочувствии. Из-за отсутствия внимания ребенок чувствует себя одиноким, ненужным и нелюбимым. Сравнивая приведенные примеры, можно узнать, что достаточно часто в отношениях родителей и детей возникают трудности.

Автор достаточно четко выражает свою позицию. Дети в силу своего возраста не способны понять поведение родителей, которые не могут понять своих детей, так как уже забыли, какими он был в детстве. Недопонимание во взаимоотношениях поколений может привести к конфликту.

С позицией автора трудно не согласиться. Я считаю, трудности в отношениях между родителями и детьми могут привести к тому, что человек будет себя чувствовать чужим в семье. Причиной непонимания служит разница в возрасте, ведь каждый мыслит по-разному, считая это правильным. Убедительным доказательством моего тезиса может служить опыт русской классической литературы. В романе

И. С. Тургенева «Отцы и дети» между Евгением Базаровым и Павлом Петровичем Кирсановым возникает конфликт: «дети» придерживаются нигилизма, а «отцы» — аристократизма. Они не способны принять взглядов друг друга, из-за чего происходит противостояние между поколениями.

Таким образом, В. С. Комков поднимает проблему взаимоотношений отцов и детей, убеждает нас в том, что между родителями и детьми достаточно часто возникают конфликты, так как они не понимают мотивов поступков друг друга.

Посмотреть все сочинения без рекламы можно в нашем

Чтобы вывести это сочинение введите команду /id92300

Источник

Проблема отношения матери к своему ребёнку по тексту Я-немец Комкова (ЕГЭ по русскому)

В приведённом тексте автор поднимает проблему отношения матери к своему ребенку, демонстрируя это на собственном примере.

Сам автор считает, что его мама поступала абсолютно правильно, потому что такие меры воспитания приносят большую пользу.

Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ
ОТПРАВИТЬ НА ПРОВЕРКУ

Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.

Но для этого нужно иметь достаточное количество знаний, а также быть мудрым, терпеливым и ответственным человеком.

Я не могу не согласиться с позицией автора, так как думаю, что он прав. В доказательство, приведу пример из русской литературы.

Нельзя не вспомнить семью Ростовых из произведения Л.Н.Толстого «Война и мир». Мать Ростова всегда воспитывала в детях чувство добра и справедливости. Она была очень мудрой женщиной, которая смогла вырастить прекрасных детей. Только правильное отношение к детям помогло в будущем им стать порядочными молодыми людьми, готовыми на подвиги и самопожертвование.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что нужно разумно и с любовью относиться к своим детям.

Посмотреть все сочинения без рекламы можно в нашем

Чтобы вывести это сочинение введите команду /id88289

К1 – 1 балл (Проблема сформулирована)

К2 – 3 балла (Примере приведены, но не пояснены)

К3 – 0 баллов (Авторская позиция сформулирована неверно)

К5 – 0 баллов «В приведённом тексте автор поднимает проблему отношения матери к своему ребенку, демонстрируя это на собственном примере» (автор – мужчина)

«В.С.Комков рассказывает, как его приезд делался знаменательным событием для всей его семьи» (текст художественный)

К6 – 1 балл (Однообразие грамматических конструкций)

К8 – 3 балла (Пунктуационных ошибок нет)

К9 – 2 балла (Грамматических ошибок нет).

К10 – 2 балла (Речевых ошибок нет).

К11 – 1 балл (Этических ошибок нет).

К12 – 0 баллов (Фактические ошибки)

Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ
ОТПРАВИТЬ НА ПРОВЕРКУ

Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.

Внимание!
Если Вы заметили ошибку или опечатку, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter.
Тем самым окажете неоценимую пользу проекту и другим читателям.

Спасибо за внимание.

spacer

Сайт имеет исключительно ознакомительный и обучающий характер. Все материалы взяты из открытых источников, все права на тексты принадлежат их авторам и издателям, то же относится к иллюстративным материалам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы они находились на этом сайте, они немедленно будут удалены.
Сообщить о плагиате

Источник

Сочинение по рассказу я немец по комкову

Комков Вячеслав Сергеевич родился в Ленинграде в 1982 году. Окончил Санкт-Петербургский университет кино и телевидения по специальности «тележурналистика» (2004). Переехал в Москву. Окончил Высшие курсы сценаристов и режиссеров (2009). Работает на телевидении сценаристом и режиссером. В «Новом мире» печатается впервые.

У мамы давно трясется голова, и это уже не поправишь, хотя она еще не старая. Иногда папа делает ей замечание, на 5-10 минут тряска прекращается. Правда, мама сама просит говорить ей об этом. Она хочет быть молодой и красивой, все хотят быть молодыми и красивыми.

В честь моего приезда мама собирает всю семью. Иногда даже приезжает очень занятой брат. Мы сидим за большим, слишком большим столом с белоснежной скатертью, стол заставлен едой, как на Новый год, — за один раз столько не съесть. Я точно знаю, что мои экономные родители будут доедать все это еще неделю.

Мама наливает всем некрепкий чай, крепкий ей нельзя, и все пьют ее чай. Разговор не клеится, и мама пускается в воспоминания. Как мой брат Дима нашел дома деньги и пошел раздавать всем на улице. Как я поджигал на балконе пластилиновую крепость и чуть не сжег весь дом. Как мы с братом разбили ночной горшок. Как я пытался засунуть проволоку в розетку, а мама мне не дала.

— Как ты кричал тогда! Как ты много кричал в детстве! — Мама смотрит на меня влюбленными глазами.

Видимо, когда бог лепил из глины мою голову, то забыл положить в нее горстку спокойствия. И детство мое состояло из крика.

Чего тебе не хватает, милый маленький Боря? Ты смотришь мимо объектива. У тебя нос пуговкой, огромные глаза, клетчатая рубашечка, шортики в рубчик, сандалики, в руках пластиковый зайчик. Никто и предположить не может, что после того, как снимок сделан, это очарование кинет зайчика в фотографа и закричит изо всех сил. Почему ты кричишь, милый маленький Боря? Нет, не дает ответа.

Самый страшный мой крик я не помню, мне о нем рассказала мама, и подтвердил папа, и бабушка, и старший брат Дима, которого я давно уже не бью.

Зима, мы едем из поликлиники в автобусе. За окном темно и скучно, я хочу играть. Но мама со мной не играет. Я плохо вел себя в поликлинике. Играл в самолет:

— Ааааа-аааааа-ааааа! — Очень громкий самолет пикирует на неприятеля и… — Тра-та-та-та-та!

Мама усаживает бравого пилота на скамейку. В очереди надо вести себя тихо, и мама говорит мне:

Тихо — значит замереть, умереть, уснуть. Уснуть! И видеть сны, быть может?

Но во мне столько жизни! А вокруг ничего нет. Пустота. Коридор, покрашенный блестящей зеленой и белой красками, кадки с алоэ и пальмами. Отваливающаяся от пола пластиковая плитка. Эти люди, послушно убивающие свое время в очереди. Всего этого не существует?! Или нет? Я осторожно щиплю мальчика, сидящего рядом. Оказывается, он не манекен, он живой! Он кричит, он плачет! И мама у него живая, она кричит на мою маму.

Выходит хмурый ЛОР.

Этот врач видит меня каждый месяц, иногда даже летом, и знает — еще немного и коридор взорвется вместе со мной.

Он больно ковыряется у меня в ухе, но я терплю. Промывает раствором фурацилина, это тоже очень больно. Я говорю «ааааа». Но очень тихо и не вырываюсь. Рецепт на ушные капли, компресс, кровь из пальца с 8 до 10, в детский сад не ходить две недели — мой стандартный набор. Ура, можно две недели смотреть мультики дома!

— Почему ты так часто болеешь? — спрашивает меня хмурый ЛОР.

Автобус трясет, ухо болит. Мама расстроена, я опять устроил концерт, а теперь требую, чтобы со мной играли. Я уже все забыл, а вокруг ничего интересного!

Я дышу на стекло и пытаюсь нарисовать смешную рожицу. Мама одергивает меня.

— Не трогай стекло, оно грязное.

Я сижу, сложив руки, делать нечего. Даже не посмотреть, что там снаружи. Хотя снаружи страшное уныние, фонари горят очень тускло, снег не идет. Сугробы жидкие и серые, если прыгнуть в такой сугроб, то никакого удовольствия не получишь. Почему — не знаю, может быть, потому что он не белый и искрящийся?

— Я — немец! — внезапно говорю я.

Почему немец? Вот фотография, на ней маленький милый мальчик, размахивающий погнутой алюминиевой саблей на спинке старого зеленого кресла, с прищепками в волосах. Разве он ответит? Нет, не ответит.

Мама решает не реагировать. Смотрит мимо.

— Я — немец, — говорю я чуть громче.

— Я — немец! — кричу я так громко, что ближайшие соседи оборачиваются.

— Я — немец! — ору так, что услышал весь автобус. — Немец! Немец! Немец!

Мама уже не может успокоить меня. Крик заполнил всего меня, мамину голову, головы пассажиров. Ярость — магма, бурлившая в моей голове, с радостью взорвалась, выкинув наружу газы, пепел, руду и алую, сжигающую все на своем пути лаву. Она затопила весь автобус. Долой скуку! Даешь веселье! Огонь! Лава! Жги! Ааааа!

Загасить вулкан можно только пристрелив меня или заткнув рот тряпкой.

На мамино счастье двери автобуса открылись, и мы тут же вышли.

Темный декабрьский вечер. Идти до дома нам остается километр, по нечищенным от снега улицам.

Я все повторяю и повторяю на разные лады «НЕМЕЦ! Немец! Нееемеееец! Немец-немец-немец! НЕМЕЕЦ!» На улице не так страшно. Редкие прохожие шарахаются от меня, с жалостью смотрят на маму. Она не ругает меня, не шлепает. Она прочитала в книге, что детей шлепать нельзя. В подростковом возрасте я найду эту книгу в домашней библиотеке, она называется «Мой трудный ребенок».

Трудный ребенок — это я, конечно. Кто с наслаждением бьет старшего брата на глазах у всего двора? Кто отбирает у «взрослых» ребят мяч, бросаясь им под ноги? Кто не хочет читать самостоятельно? У кого всегда разбиты коленки? Кто перелезает на балкон к соседям, чтобы поиграть с котом? Бедная моя мама!

Мама не ругает меня, она просто тянет мое маленькое вопящее тельце за собой. Уже у самого дома я устаю кричать.

На ужин пюре и котлеты, зажаренные, как я люблю. Так что я не капризничаю. Или просто выдохся. Дальше все как обычно. Папа играет со мной в лошадку и борется. Брат пытается посмотреть футбол, но я ему не даю и переключаю на мультики. На ночь бабушка читает про Халифа-аиста.

— Мутабор! Мутабор! — повторяю я и засыпаю.

Утром бабушка ведет меня в поликлинику, и я даже не плачу, когда берут кровь из пальца.

День проходит прекрасно, я рисую, смотрю мультики, когда Дима возвращается из школы, мы строим дворец из двух кресел, покрывала и коробки, где хранятся игрушки. Около трех с работы приходит мама.

Дима тут же приносит дневник: «5» по русскому, «5» по математике, «5» по природоведению, «3» по физкультуре.

— А у меня вот. — Я тащу все рисунки, вот лебедь, танчики, мама, я в папахе, кот.

Мама хвалит Диму, меня нет. Я невидимка!

— Дима, смотри, мама меня не видит! — И я начинаю корчить рожи, а Дима смеяться.

Но мама уходит на кухню греть обед.

Рассольник очень вкусный, и я сразу же его съедаю, а затем леплю человечков из хлебного мякиша, что обычно мне не позволяется. Дима, посмотрев на меня, тоже лепит человечков.

— Дима, перестань! — говорит мама раздраженным тоном.

— Почему Боре можно, а мне нельзя?

— Ты большой и умный, это ты должен подавать ему пример.

Мама отправляется обратно, на кухне и дальше игра идет по обычному сценарию.

— Бориска-сосиска! Бориска-редиска! Бориска-дуриска!

И вот я уже остервенело бью его. Он вырывается. Мы носимся по комнате. Рубашки разорваны. На полу цветочный горшок. Земля рассыпана по ковру. Опрокинута тарелка с супом. Стул перевернут.

Я плачу. В руках у меня гантель, у брата — швабра. Резко открывается дверь.

Мама молча ставит меня в угол. А брат с мамой отправляются на кухню. Дима показывает мне на прощание язык.

День-вечер-утро-день-вечер-утро-день-вечер. Время проходит по одному сценарию. Меня кормят, дают лекарства, водят к врачам и не разговаривают, насколько это возможно. Я хорошо себя веду. Я очень хорошо себя веду.

— Мама, смотри, я читаю! — Я начинаю с заиканием по слогам читать «Карлсона».

Мама так мечтала, чтобы я научился читать! Но она говорит:

— Хорошо, продолжай! — и идет заниматься с Димой.

На самом деле я уже здоров и могу ходить в детский сад, есть сосульки, валяться на снегу, кататься с горки на санках и на попе, стоять весь день без шапки на морозе, но официально я болею.

После «Спокойной ночи, малыши» я притворяюсь спящим и долго щиплю себя за бедро, чтобы не уснуть по-настоящему, жду, пока все улягутся.

— Аааа! — Я имитирую острую ушную боль. — Аааааа!

Вместо мамы ко мне приходит папа и успокаивает.

Утром-день-вечер-утро-день-вечер-утро-день-вечер. Ничего не меняется. Я уже не бью брата, он даже не пытается меня задирать.

— Мама, смотри, я почистил картошку! — Два пальца порезаны, все свободные кастрюли заполнены картошкой.

— Хорошо, больше не надо.

Мы раздаем картошку друзьям родителей и родственникам и все равно едим ее неделю.

Иногда кажется, мама сдастся и погладит меня, почитает на ночь про Нильса и диких гусей, возьмет меня на руки, спросит не о температуре, кашле или ушах!

— Мутабор! Мутабор! — повторяю я.

Но нет, она посмотрит на меня, улыбнется и пойдет по делам. А какие у нее могут быть дела, кроме меня?

На пятый или шестой день папа пытается заступиться за меня:

— Люда, хватит уже! Нельзя игнорировать ребенка столько времени!

— Он должен понять, что так нельзя себя вести.

— Ничего, еще потерпит.

Я просыпаюсь ночью мокрый. Писаться я перестал год или полтора назад, а тут такая неожиданность. Я собираю белье и несу в ванную. За стиркой меня застает бабушка.

Она моет, переодевает меня и укладывает вместе с собой. Бабушка большая, мягкая и теплая, я засыпаю очень быстро.

— Отстань, это мой ребенок! Как будто ты была лучше меня?!

И бабушка уходит, поджав губы.

Я прошу папу научить меня шить. Три дня я колю себе пальцы, но наперстка не признаю. Грубым солдатским стежком я шью себе кимоно, распоров старую папину морскую форму, и довольный бегаю в ней по дому.

До окончания больничного остается совсем немного. Вторник 27 января 1987 года. Я как всегда один на целый день. У меня очень много времени, чтобы сшить маме подарок, я очень стараюсь, мне больно, но я продолжаю выводить аккуратные стежки.

Я хочу сначала показать свою поделку Диме, а потом уже маме. Я сижу у двери и жду, когда щелкнет замок. Мама внезапно пришла раньше, нагруженная продуктами.

Не раздеваясь, она бросается обнимать и целовать меня, мама плачет. Никогда я не видел, чтобы она плакала так сильно, даже когда я собрался умирать в начале 8 класса. Я сижу с зашитым ртом, кровь из ранок залилась между губ и свернулась там. В руках я держу плакат с кривыми перевернутыми буквами «я — немец».

Говорят, пока я лежал в больнице, Дима попытался отрезать себе язык, но его вовремя перехватывает папа. За достоверность этого факта я не ручаюсь. Но дразнить он перестал меня навсегда, и мы больше никогда не дрались.

— Как ты много кричал в детстве! — Мама смотрит на меня влюбленными глазами.

Через час я уйду с друзьями сперва в «Грибоедов», потом в «Фиш фабрик», «Жопу», «Мод», пить текилу, знакомиться девушками, плясать до упаду. Или возьму велосипед и отправлюсь в лес прокладывать новые маршруты. Мама увидит меня в воскресенье вечером, перед отъездом, а потом лишь через месяц, чтобы снова собрать всю семью за этим очень большим столом и вместе смотреть на фотографии с загнутыми краями.

Источник

otvet

otvet2

Ответы

otvet

В чем сущность материнской любви? Над этой проблемой предлагает задуматься русский писатель, сценарист и режиссер Вячеслав Сергеевич Комков. Рассказывая о семье, автор уделяет особое внимание матери. Через её воспоминания Вячеслав Комков от настоящего переходит к детству его героя-рассказчика, характер которого был далеко не легким. Он постоянно кричал, требовал, бил старшего брата, многие его поступки были отвратительными. Его мама однако была терпелива, не бралась за ремень, не кричала на него в ответ. Даже после самого ужасного его детского поступка, она не изменила своему правилу: не наказывать детей. Таким образом писатель показывает нам безграничность родительского терпения, понимания и любви к своим маленьким детям. В продолжение своей мысли автор из детских воспоминаний возвращает нас к действительности героя: к накрытому заботливой мамой по случаю его приезда столу, к её глазам, влюблённо на него смотрящим и к тому, что через час он будет уже в “Грибоедове”, затем в “Фиш фабрик”. Он будет гулять, знакомится с девушками или прокладывать в лесу новые велосипедные маршруты. Домой к матери он вернется лишь в вечер отъезда, а потом только через месяц. Она будет терпеливо ждать, чтобы потом вновь собрать всю семью, накрыть большой стол и вместе смотреть на уже потрёпанные фотографии. Так заканчивая свой рассказ, писатель показывает, что с возрастом материнская любовь не становится слабее, и, хоть теперь мы не нуждаемся в ней так сильно, как в детстве, можем даже иногда пренебрегать ею, несмотря на это, наша мама будет нас любить и ждать нашего визита, как никто другой. Таким образом, размышляя над проблемой, Вячеслав Комков приходит к следующему выводу: материнская любовь безгранична. Мамы любят своих детей такими, какие они есть, прощая им все их какими бы ужасными они не были. Нельзя не согласится с мнением автора, нет любви сильнее и чище всепрощающей материнской любви. Матери верят в нас тогда, когда перестаем верить даже мы сами, остаются с нами тогда, когда отворачиваются все остальные. Они любят вопреки всему, не требуя ничего взамен.

otvet

1)громадный человек.одичалый и оборотень.

2)поверхностный горизонт почв,густо заросший травянистыми растениями.

3)крупное многолетнее травянистое растение с розовыми цветками.

4)предприятие по заготовке леса входящие в состав леспромхоза.

5)части тела животных по которым оценивают их телосложение.

Источник

И действительно, показали. Зажмурясь, тот взмахивал над оркестром белыми, будто в белых перчатках, руками, в пальцах — тонкая палочка, и за руками его на экране вспыхивал, тянулся, истаивая, белый след: телевизор был старенький, черно-белый, изображение двоило.

Ипполитыч этот, как дирижировал, зажмурясь, так, зажмурясь, и жил. Уже год с лишним сторожил он их дачу, когда Ипполитыч впервые разглядел его: вышел летним днем с террасы, а старик — на дорожке. «Вам кого? Ка-а-тя-а!..» И еще через год, но уже осенью, старик окапывал с навозом куст смородины, а Ипполитыч собрался прогуляться с палочкой. Наткнулся взглядом, аж вздрогнул: «Вам кого? Ка-а-а-тя!..»

И она объясняла ему разумно, кто это, почему здесь.

Была она у него вторая жена, а он у нее, как говорили, третий муж по счету. Все еще красивая, располневшая, была она как та курица, которая перестала нестись.

Где-то отдельно жили взрослые его дети, да он и сам как дитя, вокруг него она только и дышала.

Поселок был богатый, жили тут даже знаменитые люди, жили и вдовы когда-то известных людей, у них-то новые денежные люди скупали дачи: не ради самих дач, ради больших участков. И уж, как водится, где легкие деньги, там к ним всякая пьянь липнет: не заработать, сшибить. Он еще и лопатой не копнул, а мыслями всеми уже — в магазине: душа горит. И как только ни исхитрялись! Зимой, в самый мороз, перекроют воду в какую-нибудь дачу, хозяйка в панике к ним же и бежит умолять. «Не-е… Это в колодец надо лезть. А где он, колодец? Его теперь и не найдешь, и не откопаешь…» — «Ну, пожалуйста! Так ведь может весь водопровод разморозить!» — «И разморозит, ничего хитрого». Наконец вроде бы один сжалился, соглашается, другой — ни в какую: «Шутка дело! Сколько на градуснике? Ого! Там и трубу небось разорвало!» Теперь и тот, что соглашался, отказывается в колодец лезть, и цена растет тем временем, сама растет. «Ладно уж, только из уважения.

Сто долларов!» Вот это они быстро освоили. Как раньше без бутылки понимать не хотели, так теперь — без ста долларов. А всех дел — вентиль отвернуть. Зачем им работать, надсаживаться? Нет, убеждался старик, порядка здесь не будет. Не нужен он им, не хотят. Так легче.

Сам он умел все, он только о цене договариваться не любил, не ронял себя. Считал так: за хорошую работу и платить должны по совести, а сколько — сами знают. Но случалось, чем неотвязней упрашивают, тем стеснительней становятся, когда надо платить. К этим людям второй раз он не шел, сколько бы ни просили.

Что он — немец, узналось, когда оба его сына собрались уезжать в Германию, спешно переделались в немцев. Разыскали нужные справки, про которые он и не помнил, будто бы и метрика его уцелела, а может, их и не было, тех справок, заставляли его одеться поприличней, возили то в одно, то в другое учреждение, предъявить как живое свидетельство, и, затягивая галстук, он впервые так ясно увидал, какая старая у него шея. Жизнь прожита, вот и сыновья уезжают.

Надо было бы, собравшись по-семейному, обсудить все, но решалось в спешке, как само собой разумеющееся: сыновья с женами, с детьми уезжают, старики остаются.

При них — внук, Богом обиженный. Мол, приживутся, устроятся на новом месте, тогда их вызовут. И когда подошло уже совсем близко, старуха не выдержала:

— Отец, может, и мы — тоже?

— Куда? Кто меня там ждет? Нет, лучше уж так, чем никак.

А на душе камнем лежала обида: не должны были сыновья бросать их, он бы не поехал, а все равно не должны были.

Младший сын продал квартиру, старший собрался продать дом и подолгу шептался с матерью. Дом этот он сам в свое время переписал на сына и теперь, слыша эти потаенные шептания, ждал. И настал день, сын положил перед ним нужные бумаги и пальцем указал, где расписаться, будто все это само собой разумелось и обговорено заранее.

Когда-то палец этот, крошечный, розовый, с мягким ногтем, сын глубоко занозил щепкой, он зубами выдернул занозу, выступила капелька крови, он отсосал ее. Как же сын горько плакал, как безутешно плачут дети.

Старик сидел, а сын, рослый, сильный, стоял над ним, и крупный палец с каменным треснутым ногтем твердо указывал, где расписаться.

— Не здесь, отец! Вот где.

Отцом назвал… Ручка задрожала в пальцах, и, сильно давя, вывел корявую подпись, черту своей жизни подвел.

Так остались они втроем с немым внуком. Его старику больше всех было жаль.

Потому и не сопротивлялся ни в чем, боясь, что внука увезут с собой. А кому он, головой поврежденный, нужен там? Всем — лишняя обуза. Но жену за то, что сыновьям во всем потворствовала, ее он простить не мог.

— Отец, что ж ты меня казнишь? — бывало спросит, утирая глаза концом фартука. — Так и будем молчком жить?

И приучилась разговаривать с немым. Зимой — а зима в том году стояла снежная — оденет его тепло, шарфом подвяжет воротник, брюки ватные, валенки растоптанные, подшитые, и выведет посидеть на солнышке. И пока усаживает, подстелив на деревянное крыльцо старую телогрейку, все говорит, говорит с ним ласково:

— Смотри, какой ты у меня ухоженный, чистый, обстиранный весь. На тебя и полюбоваться не грех. А ты меня все никак не зовешь. Я — бабушка твоя. Баба Аля.

Мне же обидно. Скажи: ба-ба. Ну? По губам моим смотри: ба-ба… А-ля…

И раздавался дурной утробный голос:

— Та-то…

Теперь не узнаешь, да и что толку винить кого-то задним числом. Говорили, оттого все, что невестка, когда носила его, гриппом заразилась. А может, роды так принимали, сдавили щипцами. Но вынесли его в одеяльце почти пятикилограммового: гордитесь, папаша. Потом уж замечать стали…

И вот пока сидит он так на порожках, раскачиваясь, не раз она выбежит руки его пощупать: не замерз ли? Или синичкам подсыплет корма, чтобы вились вокруг него.

Птицы его не боялись, сядет на перила, долбит клювом семечку, на шапку к нему садились. Но как-то старик глянул в окно, и сердце дрогнуло. Солнце зимнее клонилось к снегам, и туда, на закат, на березы в розовом инее, смотрел внук осмысленным взглядом. Собака сидела у его валенка, он запустил пальцы в теплую ее шерсть, и из глаз его текли по щекам слезы.

Только через полгода пришло первое письмо оттуда, из Германии, — от старшего сына. И младший приписал несколько строк. Почтальон Валя проезжала на велосипеде, сунула конверт на ходу: «Дед, гляди, какое тебе письмо. И марка заграничная. Это кто ж тебе пишет?»

Зимой снимал тут дачу научный работник, бывало, за полночь горит свет в окошке, видно сквозь голый сад, как он сидит там, пишет, голову наклоня, а фонарь над крыльцом освещает снега вокруг. Вот на этот свет одинокий и залетела Валентина, пакет привезла. Летом научник съехал, а она стала в два обхвата. Как раз напротив этой дачи прорвало водопровод, вместе с двумя слесарями старик рыл яму, весь был в жидкой глине, когда Валя, притормозив, ногой опершись о землю, достала из сумки конверт. Старик вылез из ямы, руки у него тоже были в жидкой глине. «Сунь в карман».

Прочел он письмо в обед, сидя за сараем, подальше относя от глаз: читать он мог пока еще без очков. Прочел, снова прочел. Писали, будто глаза отводили. И не мог понять, в кого у них сердца такие каменные. Сына убогого и того упомянули для приличия.

Войдя в дом, молча положил конверт на стол. Старуха увидела и слезами омылась.

Сколько раз она перечитывала письмо, одному Богу известно: читает, и губами шевелит, и шепчет про себя. Она и внуку читала вслух, сядет рядом с ним на порожках: «Вот про тебя мама с папой спрашивают…» Все же не выдержала:

— Отец, много ли нам жить осталось? Ну в чём, чем я такая перед тобой виноватая?

Ты бы хоть пожалел меня. Виновата — прости. Неужели всей жизнью нашей прожитой я не отслужила тебе?

И жалость непрошеная шевельнулась было в сердце. Но сдержал себя.

Уходил он рано: летом в поселке работы много. А тут еще взялся сложить гараж. В конце их улицы профессор купил машину, стояла она во дворе новенькая, для нее и потребовался гараж, запирать на ночь, пока не увели. Вдвоем с парнем залили они ленточный фундамент, оставалось стены вывести да крышу накрыть. Материал весь завезен, прислоненные к деревьям, стояли ворота гаражные, сварные. И парень попался непьющий, здоровый: с Украины приехал на заработки. Они замесили раствор, работа пошла споро: парень подносил, он клал. Не кирпич, блоки литые, шлаковые; по рейке да по отвесу стена быстро росла. Была она ему уже по грудь, увидел, Лайка вертится снаружи, поскуливает, она будто звала его, проникнув внутрь, дернула зубами за штанину. Он рейкой замахнулся на нее.

Обычно, как бы рано ни уходил он, старуха успевала молча подать завтрак. Этот раз она что-то заспалась. Ночью слышал, как она вставала, шаркающие ее шаги в той комнатке, где она спала с внуком. Но, наломавшись за день, он спал крепко. И утром ушел, выпив молока натощак.

Лайка крутилась, мешая работать, убежит и снова вернется, ему стало не по себе.

Жизнь помотала его. И воевал, и в шахте был под завалом, это уже после войны. Но время лечит, с годами вроде бы все прошло, только в ушах позванивало и на голове отразилось. Уж на что строги были в те годы медкомиссии, но его признали инвалидом, и справку эту он берег, хотя инвалидом себя не сознавал, на жизнь зарабатывал сам. А теперь и вовсе — сторожил дачу дирижера, как говорили, очень знаменитого, жил при гараже. Две комнатки, кухонька, а сени и крыльцо — это он уже сам пристроил, хозяйка, Екатерина Аполлоновна, не возражала. Половину года они находились за границей, а он и за садом следил, и участок так разделал, что многие завидовали. Главное, то старику нравилось, что никто ему ничего не указывает. Подгнили кое-где прожилины у забора, он сменил, употребив на них сухие сосенки из леса. Не хватило гвоздей, ему со стройки за две бутылки принесли. Все делал, как себе самому. По весне начала крыша протекать у каминной трубы, он залатал. Но крута была да мокрая, снег таял, чуть не сорвался оттуда, когда всползал наверх с листом оцинкованного железа в руке. Полдня после этого ноги тряслись, стар стал.

Но возвращались хозяева из-за границы, и сразу начинали наезжать гости. И по целым дням держал он внука взаперти, чтоб люди не пугались его вида. Глухой и немой с детства, он и ходил враскачку, бочком, бочком, припрыгивая. Но больше сидел на крыльце, мычал неразумно и кланялся, кланялся; не каждому приятно смотреть.

Как-то, отъезжая в Москву, сидя уже в машине и занося внутрь полную ногу в остроносом коротком сапожке, а он вышел проводить от ворот, Екатерина Аполлоновна сказала празднично: «Вы сегодня непременно включите телевизор: Дмитрий Ипполитович дирижирует оркестром. Это будут транслировать».

И действительно, показали. Зажмурясь, тот взмахивал над оркестром белыми, будто в белых перчатках, руками, в пальцах — тонкая палочка, и за руками его на экране вспыхивал, тянулся, истаивая, белый след: телевизор был старенький, черно-белый, изображение двоило.

Ипполитыч этот, как дирижировал, зажмурясь, так, зажмурясь, и жил. Уже год с лишним сторожил он их дачу, когда Ипполитыч впервые разглядел его: вышел летним днем с террасы, а старик — на дорожке. «Вам кого? Ка-а-тя-а!..» И еще через год, но уже осенью, старик окапывал с навозом куст смородины, а Ипполитыч собрался прогуляться с палочкой. Наткнулся взглядом, аж вздрогнул: «Вам кого? Ка-а-а-тя!..»

И она объясняла ему разумно, кто это, почему здесь.

Была она у него вторая жена, а он у нее, как говорили, третий муж по счету. Все еще красивая, располневшая, была она как та курица, которая перестала нестись.

Где-то отдельно жили взрослые его дети, да он и сам как дитя, вокруг него она только и дышала.

Поселок был богатый, жили тут даже знаменитые люди, жили и вдовы когда-то известных людей, у них-то новые денежные люди скупали дачи: не ради самих дач, ради больших участков. И уж, как водится, где легкие деньги, там к ним всякая пьянь липнет: не заработать, сшибить. Он еще и лопатой не копнул, а мыслями всеми уже — в магазине: душа горит. И как только ни исхитрялись! Зимой, в самый мороз, перекроют воду в какую-нибудь дачу, хозяйка в панике к ним же и бежит умолять. «Не-е… Это в колодец надо лезть. А где он, колодец? Его теперь и не найдешь, и не откопаешь…» — «Ну, пожалуйста! Так ведь может весь водопровод разморозить!» — «И разморозит, ничего хитрого». Наконец вроде бы один сжалился, соглашается, другой — ни в какую: «Шутка дело! Сколько на градуснике? Ого! Там и трубу небось разорвало!» Теперь и тот, что соглашался, отказывается в колодец лезть, и цена растет тем временем, сама растет. «Ладно уж, только из уважения.

Сто долларов!» Вот это они быстро освоили. Как раньше без бутылки понимать не хотели, так теперь — без ста долларов. А всех дел — вентиль отвернуть. Зачем им работать, надсаживаться? Нет, убеждался старик, порядка здесь не будет. Не нужен он им, не хотят. Так легче.

Сам он умел все, он только о цене договариваться не любил, не ронял себя. Считал так: за хорошую работу и платить должны по совести, а сколько — сами знают. Но случалось, чем неотвязней упрашивают, тем стеснительней становятся, когда надо платить. К этим людям второй раз он не шел, сколько бы ни просили.

Что он — немец, узналось, когда оба его сына собрались уезжать в Германию, спешно переделались в немцев. Разыскали нужные справки, про которые он и не помнил, будто бы и метрика его уцелела, а может, их и не было, тех справок, заставляли его одеться поприличней, возили то в одно, то в другое учреждение, предъявить как живое свидетельство, и, затягивая галстук, он впервые так ясно увидал, какая старая у него шея. Жизнь прожита, вот и сыновья уезжают.

Надо было бы, собравшись по-семейному, обсудить все, но решалось в спешке, как само собой разумеющееся: сыновья с женами, с детьми уезжают, старики остаются.

При них — внук, Богом обиженный. Мол, приживутся, устроятся на новом месте, тогда их вызовут. И когда подошло уже совсем близко, старуха не выдержала:

— Отец, может, и мы — тоже?

— Куда? Кто меня там ждет? Нет, лучше уж так, чем никак.

А на душе камнем лежала обида: не должны были сыновья бросать их, он бы не поехал, а все равно не должны были.

Младший сын продал квартиру, старший собрался продать дом и подолгу шептался с матерью. Дом этот он сам в свое время переписал на сына и теперь, слыша эти потаенные шептания, ждал. И настал день, сын положил перед ним нужные бумаги и пальцем указал, где расписаться, будто все это само собой разумелось и обговорено заранее.

Когда-то палец этот, крошечный, розовый, с мягким ногтем, сын глубоко занозил щепкой, он зубами выдернул занозу, выступила капелька крови, он отсосал ее. Как же сын горько плакал, как безутешно плачут дети.

Старик сидел, а сын, рослый, сильный, стоял над ним, и крупный палец с каменным треснутым ногтем твердо указывал, где расписаться.

— Не здесь, отец! Вот где.

Отцом назвал… Ручка задрожала в пальцах, и, сильно давя, вывел корявую подпись, черту своей жизни подвел.

Так остались они втроем с немым внуком. Его старику больше всех было жаль.

Потому и не сопротивлялся ни в чем, боясь, что внука увезут с собой. А кому он, головой поврежденный, нужен там? Всем — лишняя обуза. Но жену за то, что сыновьям во всем потворствовала, ее он простить не мог.

— Отец, что ж ты меня казнишь? — бывало спросит, утирая глаза концом фартука. — Так и будем молчком жить?

И приучилась разговаривать с немым. Зимой — а зима в том году стояла снежная — оденет его тепло, шарфом подвяжет воротник, брюки ватные, валенки растоптанные, подшитые, и выведет посидеть на солнышке. И пока усаживает, подстелив на деревянное крыльцо старую телогрейку, все говорит, говорит с ним ласково:

Читать дальше

разорвало!» Теперь и тот, что соглашался, отказывается в колодец лезть, и цена растет тем временем, сама растет. «Ладно уж, только из уважения.
Сто долларов!» Вот это они быстро освоили. Как раньше без бутылки понимать не хотели, так теперь – без ста долларов. А всех дел – вентиль отвернуть. Зачем им работать, надсаживаться? Нет, убеждался старик, порядка здесь не будет. Не нужен он им, не хотят. Так легче.
Сам он умел все, он только о цене договариваться не любил, не ронял себя. Считал так: за хорошую работу и платить должны по совести, а сколько – сами знают. Но случалось, чем неотвязней упрашивают, тем стеснительней становятся, когда надо платить. К этим людям второй раз он не шел, сколько бы ни просили.
Что он – немец, узналось, когда оба его сына собрались уезжать в Германию, спешно переделались в немцев. Разыскали нужные справки, про которые он и не помнил, будто бы и метрика его уцелела, а может, их и не было, тех справок, заставляли его одеться поприличней, возили то в одно, то в другое учреждение, предъявить как живое свидетельство, и, затягивая галстук, он впервые так ясно увидал, какая старая у него шея. Жизнь прожита, вот и сыновья уезжают.
Надо было бы, собравшись по-

Навигация с клавиатуры: следующая страница – или пробел,
предыдущая –

Тёмный фон
Светлый фон

Была она у него вторая жена, а он у нее, как говорили, третий муж по
счету. Все еще красивая, располневшая, была она как та курица, которая
перестала нестись.
Где-то отдельно жили взрослые его дети, да он и сам как дитя, вокруг
него она только и дышала.
Поселок был богатый, жили тут даже знаменитые люди, жили и вдовы
когда-то известных людей, у них-то новые денежные люди скупали дачи: не ради
самих дач, ради больших участков. И уж, как водится, где легкие деньги, там
к ним всякая пьянь липнет: не заработать, сшибить. Он еще и лопатой не
копнул, а мыслями всеми уже – в магазине: душа горит. И как только ни
исхитрялись! Зимой, в самый мороз, перекроют воду в какую-нибудь дачу,
хозяйка в панике к ним же и бежит умолять. “Не-е… Это в колодец надо
лезть. А где он, колодец? Его теперь и не найдешь, и не откопаешь…” – “Ну,
пожалуйста! Так ведь может весь водопровод разморозить!” – “И разморозит,
ничего хитрого”. Наконец вроде бы один сжалился, соглашается, другой – ни в
какую: “Шутка дело! Сколько на градуснике? Ого! Там и трубу небось
разорвало!” Теперь и тот, что соглашался, отказывается в колодец лезть, и
цена растет тем временем, сама растет. “Ладно уж, только из уважения.
Сто долларов!” Вот это они быстро освоили. Как раньше без бутылки
понимать не хотели, так теперь – без ста долларов. А всех дел – вентиль
отвернуть. Зачем им работать, надсаживаться? Нет, убеждался старик, порядка
здесь не будет. Не нужен он им, не хотят. Так легче.
Сам он умел все, он только о цене договариваться не любил, не ронял
себя. Считал так: за хорошую работу и платить должны по совести, а сколько –
сами знают. Но случалось, чем неотвязней упрашивают, тем стеснительней

становятся, когда надо платить. К этим людям второй раз он не шел, сколько
бы ни просили.

Что он – немец, узналось, когда оба его сына собрались уезжать в
Германию, спешно переделались в немцев. Разыскали нужные справки, про
которые он и не помнил, будто бы и метрика его уцелела, а может, их и не
было, тех справок, заставляли его одеться поприличней, возили то в одно, то
в другое учреждение, предъявить как живое свидетельство, и, затягивая
галстук, он впервые так ясно увидал, какая старая у него шея. Жизнь прожита,
вот и сыновья уезжают.
Надо было бы, собравшись по-семейному, обсудить все, но решалось в
спешке, как само собой разумеющееся: сыновья с женами, с детьми уезжают,
старики остаются.
При них – внук, Богом обиженный. Мол, приживутся, устроятся на новом
месте, тогда их вызовут. И когда подошло уже совсем близко, старуха не
выдержала:
– Отец, может, и мы – тоже?
– Куда? Кто меня там ждет? Нет, лучше уж так, чем никак.
А на душе камнем лежала обида: не должны были сыновья бросать их, он бы
не поехал, а все равно не должны были.
Младший сын продал квартиру, старший собрался продать дом и подолгу
шептался с матерью. Дом этот он сам в свое время переписал на сына и теперь,
слыша эти потаенные шептания, ждал. И настал день, сын положил перед ним
нужные бумаги и пальцем указал, где расписаться, будто все это само собой
разумелось и обговорено заранее.